И вот Артамонов, одетый в чужое платье, обтянутый им, боясь пошевелиться, сконфуженно сидит, как во сне, у стола, среди тёплой комнаты, в сухом, приятном полумраке; шумит никелированный самовар, чай разливает высокая, тонкая женщина, в чалме рыжеватых волос, в тёмном, широком платье. На её бледном лице хорошо светятся серые глаза; мягким голосом она очень просто и покорно, не жалуясь, рассказала о недавней смерти мужа, о том, что хочет
продать усадьбу и, переехав в город, открыть там прогимназию.
Неточные совпадения
— Лидию кадеты до того напугали, что она даже лес хотела
продать, а вчера уже советовалась со мной, не купить ли ей Отрадное Турчаниновых? Скучно даме. Отрадное — хорошая
усадьба! У меня — закладная на нее… Старик Турчанинов умер в Ницце, наследник его где-то заблудился… — Вздохнула и, замолчав, поджала губы так, точно собиралась свистнуть. Потом, утверждая какое-то решение, сказала...
— Поп крест
продал, вещь — хорошая, старинное немецкое литье. Говорит: в земле нашел. Врет, я думаю. Мужики, наверное, в какой-нибудь
усадьбе со стены сняли.
Ивана Ивановича «лесничим» прозвали потому, что он жил в самой чаще леса, в собственной
усадьбе, сам занимался с любовью этим лесом, растил, холил, берег его, с одной стороны, а с другой — рубил,
продавал и сплавлял по Волге. Лесу было несколько тысяч десятин, и лесное хозяйство устроено и ведено было с редкою аккуратностью; у него одного в той стороне устроен был паровой пильный завод, и всем заведовал, над всем наблюдал сам Тушин.
— Сибирян-то? Задаром взял. Десятин с тысячу места здесь будет, только все лоскутками: в одном месте клочок, в другом клочок. Ну, Павел Павлыч и видит, что возжаться тут не из чего. Взял да на круг по двадцать рублей десятину и
продал. Ан одна
усадьба кирпичом того стоит. Леску тоже немало, покосы!
В апреле, совсем неожиданно, приехал в свою
усадьбу местный землевладелец, он же и главный попечитель школы, Андрей Степаныч Аигин. Прибыл он затем, чтобы
продать леса и на вырученные деньги прожить лето за границей. Операция предстояла несложная, но Аигин предположил пробыть в деревне до мая, с тем чтобы, кстати, учесть управителя, возобновить на всякий случай связи с местными властями и посмотреть на школу.
— Еще годков пять помыкаемся, — говорила мне Федосьюшка, — да выдем замуж за Ивана Родивоныча, а там и укатим в свое место. Беспременно она у барыни всю
усадьбу откупит. Уж ты сделай милость, голубчик, напиши тетеньке-то, чтоб она годков пять покрепилась, не
продавала. Слышали мы, что она с Финагеичем позапуталась, так мы и теперь можем сколько-нибудь денег за процент дать, чтобы ее вызволить. А через пять лет и остатние отдадим — ступай на все четыре стороны!
Представьте себе: свою маленькую новгородскую
усадьбу бабенька завещала
продать и проценты с капитала употреблять на чествование памяти Аракчеева в день его рождения, а Петруше отказала всего тысячу рублей.
Жена его, пожив с ним несколько лет, уехала тайком в Москву и
продала какому-то ловкому аферисту свое имение, а Пигасов только что построил в нем
усадьбу.
— Понимаю!.. Видите, Иван Захарыч… — Первач стал медленно потирать руки, — по пословице: голенький — ох, а за голеньким — Бог… Дачу свою Низовьев, — я уже это сообщил и сестрице вашей, —
продает новой компании… Ее представитель — некий Теркин. Вряд ли он очень много смыслит. Аферист на все руки… И писали мне, что он сам мечтает попасть поскорее в помещики… Чуть ли он не из крестьян. Очень может быть, что ему ваша
усадьба с таким парком понравится. На них вы ему сделаете уступку с переводом долга.
— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Теркин. — Но с чем же очутится племянница ваша? У Ивана Захаровича, если он
продаст и
усадьбу, останется то дальнее именьице; но и на него вы предъявляете свое право. Стало, оно фактически ему принадлежать не будет. Правда, наследницей вашей, во всяком случае, Александра Ивановна…
— Другое дело — заохотить представителя компании, этого Теркина. Если же ему самому приглянется и ваша
усадьба с парком, то надо будет на этом особенно поиграть. Вряд ли у него есть свои большие деньги. Разгорятся у него глаза на
усадьбу — мой совет:
продать ему как можно сходнее.
Глаза утомились глядеть в бинокль. Теркин положил его в футляр и еще постоял у того же пролета колокольни. За рекой парк манил его к себе, даже в теперешнем запущенном виде… Судьба и тут работала на него. Выходит так, что владелец сам желает
продать свою
усадьбу. Значит, „приспичило“. История известная… Дворяне-помещики и в этом лесном углу спустят скупщикам свои родовые дачи,
усадьбы забросят… Не одна неумелость губит их, а „распуста“.
— Она того мнения, что лесную дачу и
усадьбу с парком надо
продать безотлагательно.
Тетя Марфа говорила ей, что отцу „до зарезу“ нужно
продать лес, а может быть, пойдет в продажу и
усадьба.
Захотел дворянку приобрести вместе с
усадьбой,
продал себя своему чванству; а поди, воображает, что он облагодетельствовал всю семью и осчастливил блудливую девчонку законным браком!
— Позвольте вам, господин, доложить: и вас за эти самые слова похвалить нельзя. Потому я — садовник, и всякий, значит, берет это в рассуждение. Теперича вы, например,
усадьбу свою
продавать вздумали… хорошо! Приходит, значит, покупатель и первым делом: садовник! кажи парники! Что я ему покажу? А почему, скажет, в парниках у тебя ничего не растет? А?
Ведь река порядочная, не пустячная; на ней можно было бы завести рыбные ловли, а рыбу
продавать купцам, чиновникам и буфетчику на станции и потом класть деньги в банк; можно было бы плавать в лодке от
усадьбы к
усадьбе и играть на скрипке, и народ всякого звания платил бы деньги; можно было бы попробовать опять гонять барки — это лучше, чем гробы делать; наконец, можно было бы разводить гусей, бить их и зимой отправлять в Москву; небось одного пуху в год набралось бы рублей на десять.
На другой день утром Елена Ивановна уехала с детьми в Москву. И пошел слух, что инженер
продает свою
усадьбу…
Я теперь сиротинушка, хозяин свой, и душа-то моя своя, не чужая, не
продавал ее никому, как иная, что память свою загасила, а сердце не покупать стать, даром отдам, да, видно, дело оно наживное!» Я засмеялась; и не раз и не два говорил — целый месяц в
усадьбе живет, бросил товары, своих отпустил, один-одинешенек.
— Ох ты, господи!.. Это точно, батюшка, все в умаление пришло… Скудость!.. А все-таки… дом
продать… Папенька-маменька… дяденька — бабенька — все жили… Опять же вотчина…
усадьба… ранжереи, ананасницы…
Внучка эта, будучи прямой наследницей дяди, пользуясь законом 9 ноября,
продает в собственность и землю и
усадьбу, на которой жил проситель.
Она вывезла из Селезневской
усадьбы все драгоценности,
продала огромные заводские леса, приобрела на свое имя богачевские дома и в довершение всего отбирала от заводской конторы всю наличную выручку, не оставляя денег даже для расчета с рабочими.